на мурмулях что это значит

БРЕД ПЕЩЕРНОГО ЧЕЛОВЕКА В ФОРМЕ ВОЛЬНОГО ТРЁПА

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые;
иначе такое бросание будет пустою забавою.
К. Прутков

Дабы достопочтеннейший читатель мог лучше уразуметь предыдущую главу, приведу отрывок из книги известного московского исследователя пещер, имеющего 25 километров личных подземных первопрохождений, профессора Владимира Мальцева. Книга называется “Пещера мечты. Пещера судьбы”.

«После нескольких недель подземной жизни тело набирает такую натренированность, что наверху, когда есть, где развернуться, происходит невероятный выброс энергии. Хочется лазить по вертикальным стенкам каньона, играть в футбол, словом, одолевает тот самый кураж, который и придаёт особую прелесть жизни. К вечеру, когда багаж вчерне освобождён от подземной пыли и частично упакован, кураж достигает наивысшей точки. И начинается пугание мурмулей.

Мурмули – понятие глубокое и тонкое, и обозначает оно особую категорию туристов. Тех, кто на самом деле практически не интересуется природой, не имеет чувства туристского коллективизма, но имеет соображения, что надо “быть не хуже других”. И мотаются такие по знаменитым местам толпами порой немеряными. Исходно понятие мурмульства связывалось чуть ли не исключительно с прибалтийскими туристами, монополизировавшими на территории СССР эту разновидность туризма в середине восьмидесятых. Собственно, само слово “мурмуль” происходит именно оттуда. Это какое-то прибалтийское, по-моему, эстонское, ругательство, используемое чуть ли не в половине оных групп в качестве обращения друг к другу. Означает оно что-то типа козла вонючего, но суть отнюдь не в этом. И, безусловно, не в прибалтах – типично мурмульские команды несколько позже появились и у всех прочих народностей, причём в не меньших количествах, а подчас и даже в больших. Если в восемьдесят пятом году можно было держать пари, что встреченная банда мурмулей – из Риги или Таллинна, то уже в девяностом – что из Владивостока или Новосибирска.

Мурмули не ограничиваются глазетельным туризмом. Среди них немало и “спортивных” групп, смотреть на которые даже ещё более противно, чем на глазетельные. Пещеры Кугитанга таких, слава Богу, не привлекают, но, скажем, в Крыму уже довольно регулярно приходится встречать какого-нибудь мурмуля, шкандыбающего в одиночку с плато на трёх конечностях. Вполне новый подход: после осмотра грохнувшегося и поломавшегося группа решает, что не критично, сам добредёт до автобуса. И смывается. Дабы не нарушать программу.

Для мурмулей Кугитанг очень привлекателен, причём как в части пещер, так и в части каньонов. В начале весны иной раз можно наблюдать одновременно до десятка мурмульских групп, от дюжины до сотни человек в каждой. Попервоначалу они не вызывали у нас никаких чувств, кроме тихой ненависти, но постепенно мы поняли, что более эффективного приложения для послевылезального куража, чем мелкие издевательства над мурмулями, придумать трудно. Уж до того эта публика неуклюжая, беспомощная и легковерная, да ещё и, как правило, без чувства юмора, что просто сам Бог велел! И теперь мы, пожалуй, уже не мыслим удачной экспедиции без участия мурмулей на последнем этапе.

А началось всё случайно. Вылезли мы как-то из Промежуточной, отнаблюдали роскошный закат, расплюшили оставшиеся модули [1] и закатили вечерний пир. Куражу выход нужен, поэтому на любое карканье куропатки и любой хрюк дикобраза компания отзывалась жуткими воплями. На подземном лагере это удовольствие не в ходу. И акустика совсем для другого предназначена, и стиль жизни не тот. В каньоне с его эхом с десяти сторон – самое то. Тем более, что ночи на Кугитанге сказочные, потребность выть на луну у человека ничуть не меньше, чем у волка, и пара недель неудовлетворенности по вытью на луну полностью изливается этим первым вечером на поверхности.

Долго ли, коротко ли, но вдруг обнаруживаем, что на небе что-то не то. Вместо одного Млечного Пути – два. А пить вроде бы ещё и не начинали – хороший кураж этого не выносит. Выпить нужно будет попозже, ближе к отбою, когда кураж начнёт уступать место расслабухе. Минут десять таращились наверх, пока не поняли, в чём дело. Мурмули. Штук сто пятьдесят. Стоят с фонарями наверху вдоль обреза каньона. Пришли пещеру посмотреть, а спускаться, слыша наши вопли, боятся. Хотя заведомо видят, что нас внизу всего пять фонарей, не считая костра. Ладно, раз так, прибавляем громкости и разнообразия. Зашевелились, перегруппировались.

Через час сверху скатываются парламентёры. Один подходит, десять с дубьём за границей темноты остаются. Точно. Группа из Тарту. Козёл-инструктор привёз полтораста туристов в пещеры Кугитанга, ни разу сам не побывав вообще ни в одной пещере и не имея ни одной даже грубой схемы. Уши – огромные. Лапша виснет замечательно. Заряд бодрости на следующий месяц обеспечен, особенно в предвкушении того, что они в пещере по нашим советам увидят.

Именно с этого случая и началась традиция пугания мурмулей. Правда, собственно пугание удаётся редко, но скучать всё равно не приходится. Практически каждый раз, в какой бы сезон ни проводилась экспедиция, как минимум одна группа мурмулей обеспечивает радостное настроение. То они не могут найти в пещере воду, и за показанную тропинку к ближайшей луже полдня собирают по всей привходовой части мусор, набросанный предыдущими мурмулями. То они просто идут вверх по каньону, не имея никаких планов в отношении пещер, но – как раз на траверсе Промежуточной понимают, что перегрузились, и начинают расплюшивать рюкзаки. То их лагерь обнаруживается уже при сброске – не смогли найти пещеру, встали в самом дурном из возможных мест, а за водой бегают аж в Карлюк, причём за солёной из арыка [2].

При первом опыте общения с мурмулями Володя Детинич попытался немного переборщить – тряхнуть стариной и поставить им волок. К счастью, не удалось. То есть волок он поставил, но – самому себе. Потому что занялся этим на рассвете, когда направление ветра меняется. Что было ещё забавнее.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что мурмули – плохие люди. Как говорится, мурмуль не виноват, что он мурмуль, и большинство из них – вполне приятные ребята. Их даже немного жалко. Но пугать – всё равно надо. В этом есть и воспитательное значение, и чистая, почти детская радость. Тем более, что большинство из них даже не против. Как в той экспедиции, когда открыли Зелёных Змиев. Мурмули нас даже спросили, можно ли им рядом с нами палатки поставить, а мы даже ответили, что вряд ли стоит, потому что поспать мы им все равно не дадим – будем выть на луну, да их пугать. Не поверили. А мы – и не дали. А когда взрывы гомерического хохота по случаю новых приключений кекса достигли апогея, один из них даже вылез из палатки и принёс нам бутылочку исключительно приятного домашнего ликёра. Вероятно, институт мурмульства уже отжил своё. В странах с рыночной экономикой публику такого рода обычно берут в оборот коммерческие туристские агентства и предлагают им несколько более осмысленные и организованные мероприятия. А жалко. Без пугания мурмулей жизнь не полна» [3].

[1] Расплюшили оставшиеся модули – распаковали транспортные мешки с продуктами (жаргон московских спелеологов) – прим. И.О.

[2] Традиционно для Средней Азии устраивать всё водоснабжение посредством открытых каналов – арыков, проведенных от Ближайшего источника или ручья.

[3] Мальцев В.А. Пещера мечты. Пещера судьбы. Изд. “Астрель”, 1997, стр. 330 – 333.

Источник

Сижу, реву.

111653

Нет, сударь, вы не правы.

95380

А Вы, папо, тут откель нарисовались? %)
С такими грозными выпадами, а?

75969

189

93919

111653

95380

+ много-много. Именно так.

75969

95380

О да. :gy: Когда кончаются аргументы в ход идут руки. Готовы с этим поспорить?

75969

19985

143134

75969

Вот, вот 🙂 У настоящего хозяина кошки на стол за мясом не лазят :-)) Та кошка давно знает, что этого делать нельзя, и никогда не посмеет запрыгнуть на стол.. А умиляться невоспитанностью домашнего животного, удел его воспитателя (все мы знаем, что каков хозяин, такое и животное) 🙂
Лично для меня наличие вторичных половых признаков, еще не значит, что передо мной женщина.
Пьяная вдребодан тетка, с бутылкой пива на улице, для меня не женщина 🙂

75969

Федеральный Верховный суд Арабских Эмиратов постановил, что мужчина имеет право наказывать и дисциплинировать свою жену и детей при условии не нанесения им физических повреждений и отсутствия следов побоев.

———————————————————————————
Абу-Даби, ОАЭ. Такое решение было вынесено судьями Федерального Верховного суда ОАЭ в связи с делом мужчины, который избивал своих дочь и жену.

В результате побоев, у жены подсудимого была травмирована нижняя губа рта и зубы, у дочери были зафиксированы синяки на правой руке и колене. В ходе разбирательства судья постановил, что отец нарушил закон шариата.

В соответствии с мусульманским правом, мужчина «имеет право наказывать и дисциплинировать своих жену и детей», включая битье, если предупреждения, увещевания и другие меры не были эффективными. Несмотря на то, что богословы расходятся в понимании термина «битье», все они считают, что оно не должно быть жестоким по отношению к членам семьи.

Рассматривая «битье» в отношении жены, судья признал, что мужчина был слишком жесток к ней. Что касается дочери, то поскольку ей уже исполнилось 23 года, отец не имеет права дисциплинировать или наказывать ее в таком возрасте.

Подсудимый утверждал, что не хотел причинить вреда никому из них и ударил жену по ошибке, воспитывая дочь.

Суд эмирата Шарджа первой инстанции 14 февраля текущего года оштрафовал мужчину на 500 дирхамов (US$ 136) за излишнюю жестокость, однако, осуждённый подал апелляцию в отношении данного решения в Федеральный Верховный суд ОАЭ.

Источник

Мурмуль ангел мой

Мурмуль Ангел Мой на самом деле был человеком авторитетным, хотя с виду таковым вовсе не выглядел. Невысокого роста, с морщинистым лицом, с обширною лысиной, со растрепанными седыми кудрями, со значительными серебристыми прогалами в чёрной всклоченной бороде, внешне он напоминал врубелевскго «Пана». Сильно согбенный, почти что горбатый, в спине, но при этом стройный и длинноногий с худыми, мускулистыми руками синими от множества татуировок, плотно покрывавших всё его старческое тело.
Почему его прозывали «Мурмуль, Ангел мой»? Очень просто – фамилия его была Мурмулёв, а «Ангел мой», – так он часто обращался к своему собеседнику, если разговор с ним ему был приятен.

Теперь следует вернуться к его татуировкам, потому, что они набиты были не зря, не из баловства, но каждая из них имела свою причину и смысл. За каждой из них стояла какая-то история, каждая отражала какой-то кусок жизни Мурмуля, наподобие дневника или, лучше сказать – летописи. Самая значительная из них по размеру и смыслу была у него посредине груди. Сквозь густые черные с сединой волосы ясно прорисовывались купола храма с луковицами, крестами и колоколами в арочных проёмах окон. Знающий дело человек может мне не поверить, ведь наколоть себе на груди или спине храм, да ещё не какой-нибудь, а трёхкупольный, не каждому дозволяется. Ведь на воровском языке набивных пиктограмм это означает «монастырь» – высшую меру наказания, к которой был приговорён носитель этой «привилегии». Исполнение такого приговора как правило, не затягивали и производили его вскоре после вступления в силу, поэтому такие наколки встречаются весьма редко. Если всё же вы встретили человека с подобной татуировкой, то это может быть только в двух случаях: либо человек «под монастырём» «подорвал из кичмана» (то есть, сбежал из тюрьмы что случалось весьма редко) либо, как в случае с Мурмулём, ему заменил «вышку на нары» или же вовсе оправдал суд высшей инстанции (что бывало ещё реже). Я спрашивал у Мурмуля:
– За что ты сидел? – он отвечал:
– Ни за что, но за дело.
– Как это?
– Так это, – пояснил мне Мурмуль, – то, за что меня сажали, я не совершал, зато множество других моих дел сходило мне с рук, вот за них-то я и сидел.
– И тебя не возмущает такая несправедливость?
– Несправедливость? – удивлённо переспросил он меня, – Ангел мой, какая же это несправедливость? Сделал дело – отвечай, получай срок, а сошло тебе что с рук – ответишь и за то, чего и не делал.
Меня всегда удивляли его простецкие с виду, но глубокие прямо таки философские рассуждения.
– Вот в народе говорят: от сумы и от тюрьмы не зарекайся, – втолковывал мне он, – у ментов тоже есть своя поговорка: «Был бы человек, а статья на него всегда найдётся». Это всё по-здешнему, по-человечески. А по Божески вовсе не так! Ведь сказано: «За каждое праздное слово даст человек ответ на Страшном Суде». – (Мурмуль время от времени вставлял в разговор цитаты из Библии, не всегда точные по звучанию, но всегда правильные по смыслу). Он поднял свой длинный узлованый палец к небу и пояснил: – Слышь? Не то, что за дело, а «за каждое праздное слово»! Глянь: не за скверное, не за бранное а даже за праздное – сиесть – пустое. И что теперь скажешь? Разве Бог справедлив?
– Конечно же справедлив! – с горячностью отвечал ему я, – Он же Бог. Кто может быть справедлив, как не Бог?
– Да кто хошь! Любой может быть справедливым. Судья, например, впаял кому срок по закону, за дело – справедливо. Ты дал обидчику в морду – справедливо. А вот Господь Бог не справедлив!
– Как так? – недоумевал я.
– Ангел мой, – отвечал мне Мурмуль, – Если бы Бог был справедлив, то все мы, люди: и я, и ты, и вот он, давно бы горели в аду за свои дела и даже за праздные слова. Но слава Богу, что Он не справедлив, а скорее всего – милосерден. Да, да, Ангел мой, милосерден, долготерпелив и многомилостив. Он ждёт, Он терпит, Он долготерпит, когда мы опомнимся, встанем на добрый путь и исправимся.
Меня, я помню, тогда потрясло это его парадоксальное рассуждение, особенно то, как, в каких словах и по какому поводу это было им сказано. Я, помнится, тогда спросил его:
– А ты, я вижу опомнился и уже на добром пути? – он махнул своею синей от наколок рукой и проговорил:
– Какой там «опомнился», Ангел мой? Я и сейчас грешу по сто раз на дню, только грехи у меня стали мелочнее, но ведь и за них «за каждое праздное слово» придётся ответить.

Как-то, в другом разговоре, я спросил Мурмуля:
– Скажи мне, Мурмуль, Ангел мой, вот ты, говорят, был приговорён к «вышке».
– Было дело. – вставил он, а я продолжал:
– Как ты считаешь, смертная казнь вообще должна быть, или её следует отменить?
– Как я считаю? Раз, два, три, и обчёлся – вот так я считаю. Часы тикают – время идёт. Все мы, даже младенцы, повинны и уже приговорены к смерти, и приговор, рано или поздно, но непременно приведён будет в исполнение. Так зачем же спешить? кто-то живёт досадно мало, а кто-то тянет досадно долго, но досадуем-то мы, люди, а Господь терпит и долготерпит.

Читайте также:  Как проверить обмотки однофазного двигателя

А «грешки» за Мурмулём, говорят, водились. Он, например, был отъявленным самогонщиком, известным на всю округу, правда самогон он варил знатный: крепкий, без запаха сивухи, прозрачный, как слеза. Продавал он его по цене водки, но бутылки у него были не полулитровые, а 0,75 литра или даже литр, так что клиентов у него отбою бы не было, продавай он свою «мурмулёвку» всем и каждому. Однако продавал он самогон далеко не всем, а только тем, кого хорошо знал, и если покупатель был уже пьян, то самогона у Мурмуля было ни за что не выпросить. Да и продажей это можно было назвать лишь условно. Мурмуль обставлял это дело так: он говорил своему клиенту:
– Ты, Ангел мой, помоги мне материально, а я тебе за то гостинчик подарю.
Клиент давал ему 3 руб. 62 коп. (потом, когда цена на водку поднялась – 4 руб. 12 коп. и т.д.), Мурмуль благодарил, опускал эти деньги себе в карман и удалялся. Через некоторое время он появлялся вновь и передавал своему благодетелю завёрнутую в газету бутылочку. Милиция никак не могла накрыть его за продажей «всамделишней» (так в Кимрах прозывали самогон), клиенты его не выдавали, и этот его «греховный» бизнес, как и многое другое, сходил ему с рук. Когда же началась «Перестройка», и самогоноварение (если оно было не на продажу, а «для себя») перестало считаться преступлением, тогда для правоохранительных органов Мурмуль сделался вообще недоступным.
Как-то я спросил у него:
– Послушай, Мурмуль, Ангел мой, ведь гнать самогон – это грех, зачем же ты делаешь это?
– Грех? А где это сказано? – удивлённо переспросил он меня, – в каком месте Билии это ты прочитал? Или на каком Соборе вышло такое запрещение? Грех – это пьянство! А вино – это не грех. Это дар Божий. «Вино веселит сердце человека».
– Но ведь те, кто покупает это «веселье для сердца», бывает, что и спиваются, – возразил ему я.
– Ангел мой, я детям «всамделишную» не продаю, ты не подумай! Ни, ни, ни! Только взрослым! А они сами несут ответ перед Богом, если злоупотребляют Его дарами. Есть старая русская поговорка: «Пить-то пей, да ума не пропивай. Невинно вино – проклято пьянство».
Вот поди и прекословь ему.
Не сразу, но потом, когда только поближе узнал Мурмуля, тогда лишь я понял, что он был, что называется – «блаженным», человеком Божьим. Хотя далеко не все, кто его знал это осознавали. Так, с виду – замшелый старикашка, балагур, самогонщик, от которого самого иногда попахивало перегарцем.
Я как-то спросил Мурмуля, щёлкнув себя под подбородок:
– Мурмуль, Ангел мой, а ты сам-то, бывает, закладываешь за воротник?
Он отвечал мне с лукавой усмешкой:
– А как жа? Ведь я должон проверить, что произвёл-та! Иначе, храни Господь, уморю кавоньть на тот свет. Ведь и врачи, когда придумают лекарство, сперва испытают его на себе.

МУРМУЛЁВЫ ВНУЧКИ
У Мурмуля было две внучки: Зинка и Томочка. Зинка была дочерью его сына, которого посадили за то, что он до смети прибил своего другана и жену, мать Зинки, которая изменила ему с его другом, застав их на месте преступления. Тогда Мурмулю младшему за это, как говорил Мурмуль старший: «исполнение библейского завета», впаяли восемь лет, за двойное убийство на почве ревности, и он сгинул где-то там, в лагерях. Томочка, которая была на пять лет младше Зинки, тоже была сирота. Томочка была дочерью мурмулёвой дочки, которая сгинула от наркоты. Дед Томочки, Мурмуль, хоть и любил её по-дедовски, но говорил ней так:
– Знамо дело – обкурыш! От обштыренного зачата, и от обшабашенной родилась, но хоть шкура овечкина, а душа человечкина. Всё – птичка Божия.
С тех пор Мурмуль всеми фибрами души ненавидел и наркоту, и её распространителей.

На этой почве он и сошелся с Серменом, бывшем спецназовцем, предводителем кимрских «афганцев», и борцом с наркотой и наркодилерами. Мурмуль работал у него ночным сторожем, когда Сермен уезжал по делам в Москву, в Тверь или ещё куда-нибудь, он оставлял свои хоромы на попечение Мурмуля, которому полностью доверял. А опасаться Сермену было кого, раз он был борцом с наркомафией, процветающей в Кимрах, как малина в саду.

Источник

Название книги

Пещера мечты. Пещера судьбы

Мальцев Владимир Аркадьевич

О МУРМУЛЯХ И ПОГРАНИЧНИКАХ

Выход из пещеры. Возможно, самые прекрасные сутки в экспедиции, конечно, за исключением тех случаев, когда пещера серьезно пошла и приходится со страшной силой спешить на поезд. Для того чтобы экспедиция вспоминалась годами, ее подземная часть должна прийти к некоторому логическому завершению, оставив задел на будущее, а также приблизительно сутки на послевылезальный балдеж.

Спелеологи, ставящие базовый лагерь на поверхности, совершенно лишены этого совершенно необыкновенного ощущения возврата в мир подлунный, от которого за две-три недели человек успевает отвыкнуть практически полностью. Даже если спускаться в пещеру на несколько дней с мобильными штурмовыми лагерями, нить, связывающая человека с внешним миром, не рвется. Как нельзя прочувствовать всю прелесть пещеры, сходив в нее на день большой толпой, так и нельзя ощутить всю прелесть выхода на поверхность, не пожив в пещере. Именно пожив, причем именно на стационарном лагере, оборудованном с максимально возможным комфортом и начавшем восприниматься домом.

Среди всевозможных путешественников это поразительное ощущение достается только спелеологам. Ни в море, ни даже в космосе, нет такой полной оторванности от всего привычного, и, следовательно, такой степени отвыкания от всего. Когда после недели под землей человек весь следующий месяц, проснувшись ночью, начинает, не открывая глаз, хлопать вокруг ладонью в поисках своего фонаря, а проснувшись утром, искренне удивляется яркому свету и тончайшим запахам. А привычка, докурив сигарету, положить окурок в карман вместо поисков урны, остается на годы.

Пещера — мир мягкий и малоконтрастный. Поразительно красивый, поразительно спокойный, но — совершенно лишенный острых ощущений и резких переходов. Мир, в котором действующим лицом являешься только ты. В котором не нужно искать себе место. Оно есть всегда, и ты с поразительной гармонией в этот мир вписываешься. Мир, практически ничем не похожий на нормальный, что и дает совершенно потрясающий контраст при выходе.

У многих спелеологов есть глубокое подозрение, что в основе всяких восточных сказок про пещеру Али-Бабы лежат именно ранние исследования Хашм-Ойика, достоверно известного в те времена и служившего основой для многих и многих легенд и слухов. Хоть это и недоказуемо, но, по всей видимости, так и есть. Но вот удивительно: в этих сказках прекрасно опознается реальная пещера, но ни в одной из них совершенно не пропечаталось того, что она делает с человеком — насколько она обостряет все чувства и меняет все мироощущение. А если подумать, так эта тема для фольклорного творчества и богатая, и очень мало разработанная.

Я всегда предпочитаю строить высепуливание не несколькими длинными ходками, а множеством коротких. Для того чтобы не размазать во времени момент выхода на поверхность, когда уже на последних метрах галереи со всех сторон наваливаются запахи, от которых просто дуреешь, когда от ослепительно яркого света становится больно глазам, а уши слышат шелест листвы на одиноком дереве метрах в ста от входа. А на самой поверхности встречает мягкая волна жары, причем той жары, которая не выдавливает из тела пот, а просто ласкает кожу, и заставляет немедленно снять комбез, и вообще расстаться со всей одеждой, набравшейся пота и пещерной пыли. Впрочем, природа на выдумки богата, и пару раз наверху встречала вовсе не жара, а сплошной снежный покров, что не менее забавно, особенно в пустыне.

Пожалуй, изо всех путешественников нечто подобное, хотя явно менее выраженное, описал только Тур Хейердал в своем «Путешествии на Кон-Тики». Контраста между реалиями путешествия и реалиями жизни на островах там конечно, гораздо меньше, но одно безусловное сходство с нашей ситуацией есть. Это — то, что состав экспедиции, несмотря на наличие основательной физической нагрузки, лишен изнуряющей работы, а также ограничен в подвижности. И прибывает на место в великолепной физической и психологической форме.

После нескольких недель подземной жизни тело набирает такую натренированность, что наверху, когда есть, где развернуться, происходит невероятный выброс энергии. Хочется лазить по вертикальным стенкам каньона, играть в футбол, словом одолевает тот самый кураж, который и придает особую прелесть жизни. К вечеру, когда багаж вчерне освобожден от подземной пыли и частично упакован, кураж достигает наивысшей точки. И начинается пугание мурмулей.

Мурмули — понятие глубокое и тонкое, и обозначает оно особую категорию туристов. Тех, кто на самом деле практически не интересуется природой, не имеет чувства туристского коллективизма, но имеет соображения, что надо «быть не хуже других». И мотаются такие по знаменитым местам толпами порой немеряными. Исходно понятие мурмульства связывалось чуть ли не исключительно с прибалтийскими туристами, монополизировавшими на территории СССР эту разновидность туризма в середине восьмидесятых. Собственно, само слово «мурмуль» происходит именно оттуда. Это какое-то прибалтийское, по-моему, эстонское, ругательство, используемое чуть ли не в половине оных групп в качестве обращения друг к другу. Означает оно что-то типа козла вонючего, но суть отнюдь не в этом. И, безусловно, не в прибалтах — типично мурмульские команды несколько позже появились и у всех прочих народностей, причем в не меньших количествах, а подчас и даже в больших. Если в восемьдесят пятом году можно было держать пари, что встреченная банда мурмулей — из Риги или Таллина, то уже в девяностом — что из Владивостока или Новосибирска.

Мурмули не ограничиваются глазетельным туризмом. Среди них немало и «спортивных» групп, смотреть на которые даже еще более противно, чем на глазетельные. Пещеры Кугитанга таких, слава Богу, не привлекают, но, скажем, в Крыму уже довольно регулярно приходится встречать какого-нибудь мурмуля, шкандыбающего в одиночку с плато на трех конечностях. Вполне новый подход — после осмотра грохнувшегося и поломавшегося группа решает, что не критично, сам добредет до автобуса. И смывается. Дабы не нарушать программу.

Для мурмулей Кугитанг очень привлекателен, причем как в части пещер, так и в части каньонов. В начале весны иной раз можно наблюдать одновременно до десятка мурмульских групп от дюжины до сотни человек в каждой. Попервоначалу они не вызывали у нас никаких чувств, кроме тихой ненависти, но постепенно мы поняли, что более эффективного приложения для послевылезального куража, чем мелкие издевательства над мурмулями, придумать трудно. Уж до того эта публика неуклюжая, беспомощная и легковерная, да еще и как правило без чувства юмора, что просто сам Бог велел! И теперь мы, пожалуй, уже не мыслим удачной экспедиции без участия мурмулей на последнем этапе.

А началось все случайно. Вылезли мы как-то из Промежуточной, отнаблюдали роскошный закат, расплюшили оставшиеся модули, и закатили вечерний пир. Куражу выход нужен, поэтому на любое карканье куропатки и любой хрюк дикобраза, компания отзывалась жуткими воплями. На подземном лагере это удовольствие не в ходу. И акустика совсем для другого предназначена, и стиль жизни не тот. В каньоне с его эхом с десяти сторон — самое то. Тем более, что ночи на Кугитанге сказочные, потребность выть на луну у человека ничуть не меньше, чем у волка, и пара недель неудовлетворенности по вытью на луну полностью изливается этим первым вечером на поверхности.

Долго ли, коротко ли, но вдруг обнаруживаем, что на небе что-то не то. Вместо одного Млечного Пути — два. А пить вроде бы еще и не начинали — хороший кураж этого не выносит. Выпить нужно будет попозже, ближе к отбою, когда кураж начнет уступать место расслабухе. Минут десять таращились наверх, пока не поняли, в чем дело. Мурмули. Штук сто пятьдесят. Стоят с фонарями наверху вдоль обреза каньона. Пришли пещеру посмотреть, а спускаться, слыша наши вопли, боятся. Хотя заведомо видят, что нас внизу всего пять фонарей, не считая костра. Ладно, раз так, прибавляем громкости и разнообразия. Зашевелились, перегруппировались.

Через час сверху скатываются парламентеры. Один подходит, десять с дубьем за границей темноты остаются. Точно. Группа из Тарту. Козел-инструктор привез полтораста туристов в пещеры Кугитанга, ни разу сам не побывав вообще ни в одной пещере, и не имея ни одной даже грубой схемы. Уши — огромные. Лапша виснет замечательно. Заряд бодрости на следующий месяц обеспечен, особенно в предвкушении того, что они в пещере по нашим советам увидят.

Именно с этого случая и началась традиция пугания мурмулей. Правда, собственно пугание удается редко, но скучать все равно не приходится. Практически каждый раз, в какой бы сезон ни проводилась экспедиция, как минимум одна группа мурмулей обеспечивает радостное настроение. То они не могут найти в пещере воду, и за показание тропинки к ближайшей луже полдня собирают по всей привходовой части мусор, набросанный предыдущими мурмулями. То они просто идут вверх по каньону, не имея никаких планов в отношении пещер, но — как раз на траверзе Промежуточной понимают, что перегрузились и начинают расплюшивать рюкзаки. То их лагерь обнаруживается уже при сброске — не смогли найти пещеру, встали в самом дурном из возможных мест, а за водой бегают аж в Карлюк, причем за соленой из арыка.

При первом опыте общения с мурмулями Володя Детинич попытался немного переборщить — тряхнуть стариной и поставить им волок. К счастью, не удалось. То есть волок он поставил, но — самому себе. Потому что занялся этим на рассвете, когда направление ветра меняется. Что было еще забавнее.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что мурмули — плохие люди. Как говорится, мурмуль не виноват, что он мурмуль, и большинство из них — вполне приятные ребята. Их даже немного жалко. Но пугать — все равно надо. В этом есть и воспитательное значение, и чистая, почти детская радость. Тем более, что большинство из них даже не против. Как в той экспедиции, когда открыли Зеленых Змиев. Мурмули нас даже спросили, можно ли им рядом с нами палатки поставить, а мы даже ответили, что вряд ли стоит, потому что поспать мы им все равно не дадим — будем выть на луну, да их пугать. Не поверили. А мы — и не дали. А когда взрывы гомерического хохота по случаю новых приключений кекса достигли апогея, один из них даже вылез из палатки и принес нам бутылочку исключительно приятного домашнего ликера.

Читайте также:  муха в кружке примета к чему

Вероятно, институт мурмульства уже отжил свое. В странах с рыночной экономикой публику такого рода обычно берут в оборот коммерческие туристские агентства, и предлагают им несколько более осмысленные и организованные мероприятия. А жалко. Без пугания мурмулей жизнь не полна.

До недавнего прошлого Кугитанг был пограничным районом с особым режимом въезда, и чрезвычайно любопытно выглядели взаимоотношения пограничников с сочащимися изо всех щелей мурмулями, естественным образом, никакими пропусками не обеспокоенными. Причем сочащимися не только через Чаршангу, но и пешком через горы, и на нанятых машинах по слабопроезжим дорогам в объезд хребта. Для того чтобы контролировать ситуацию, понадобилось бы много больше пограничников, чем было на Чаршангинской заставе.

И привело все это совершенно закономерным образом к чрезвычайно оригинальному раскладу. Пограничники самоограничились контролем въезда в Чаршангу на поезде, полностью закрыв глаза на все остальное. Въехав любым нелегальным образом, дальше можно было по наглому идти прямо на заставу и договариваться, скажем, о ночлеге или бане. А ничто человеческое им, естественно, не чуждо, и хорошая беседа или даже лекция — лучшая плата за баню или ночлег.

Советская дисциплинарная система сыпалась на глазах. И возможно, что последнюю точку в отношениях с пограничниками, после которой те уже наплевали абсолютно на все, поставили даже не мурмули, а именно мы. Пробивать пропуска себе мы уже умели и предпочитали, если позволяло время, этим не пренебрегать. Первый случай откровенного наплевательства произошел в 1990 году, когда в нашей экспедиции, да и во всей истории Кугитангской спелеологии, впервые появились спелеологи из капстран, а именно англичанин Чарли Сэлф. Пропуск в район Кугитанга ему достать удалось, но в саму Чаршангу — нет. А уже в поезде выяснилось, что Чаршанга — путь единственный, так как из-за сильного снегопада перевал в Дехканабаде закрыт, и в объезд через Карши не добраться.

Меры безопасности были утроены. Группа, выехавшая на день раньше, была проинструктирована по телеграфу, чтобы по прибытии в Чаршангу для Чарли была организована машина прямо к вагону поезда, самому дальнему от вокзала и пограничников.

На пути назад мы до последнего момента отсиживались дома у одного из местных шоферов, не светясь в городе, и к поезду вышли за три минуты до его прибытия. И тут оно и началось.

Чаршанга — городок маленький и патриархальный. Все друг друга знают, и начальник вокзала узнал наших ребят, бравших билеты. А узнав — рассказал зашедшим к нему попить чайку начальнику погранзаставы и местному КГБэшнику. А те меня уже год как не видели. Вот и решили подойти поздороваться и потрепаться. Безо всяких задних мыслей.

Уезжали мы вместе с группой Володи Андрусенко — одной из самых бестолковых команд, пробовавших себя на Кугитанге. И Володю, страшно стеснявшегося во время всех пересечений наших групп, прорвало наконец побеседовать с Чарли. И именно в тот самый момент, когда упомянутая пара начальников подошла ко мне пообщаться. А у них — по штату ушки на макушке.

— Это у вас что — немцы с собой?

— Слушай, а как ты на них пропуска сюда пробивал?

— Да вот так. Взял и привез.

В этот момент подошел поезд, и мы в него влезли, оставивши на перроне двух совершенно обалдевших от такой наглости майоров с раскрытыми ртами. И с этого момента нас больше никогда и никто не проверял.

Двухнедельное ползание по узким щелям и ежедневное сливание нескольких литров пота воздействует на организм совершенно невероятным образом. Здесь и великолепная натренированность всех мышц, сколько их ни есть в человеческом теле, и полное выведение всевозможных шлаков. Результат — все нипочем, и все возможно.

Вообще-то я терпеть не могу таскать на себе рюкзаки, особенно — тяжелые. И не люблю дальние сепуляния по пещере, особенно — если они происходят в быстром темпе. И поэтому наиболее показательным примером того, как воздействует на человека длительная подземная экспедиция, будет мой собственный пример 1987 года, когда я заканчивал работу на севере Кап-Кутана в одиночку.

Естественно, я договорился с местным спасателем Игорем Кутузовым, что он в условленное время встретит меня у входа на мотоцикле — пилить до автобуса двенадцать километров с тяжелым рюкзаком было сильно лениво, да и в конце апреля месяца уже основательно жарко.

Рассчитывал высепуливание так. С хорошей натренированностью и парой сепулек — больше по проушинам не проходит — до выхода часов пять. Налегке — три. У меня три сепульки основных, тяжелых, да две с помойкой, да две пустых канистры. Итого — шесть. Ползая туда-сюда, часов за шестнадцать должен вылезти. Рассчитал время, выспался, и — вперед.

Я совершенно не представлял себе, что могу абсолютно свободно ползти по любым узостям, прицепив по десятикилограммовой сепульке к каждой ноге и перебрасывая остальные четыре перед собой. Путь до верху занял чуть больше трех часов, и ни на одной самой гнусной проушине не пришлось ползать несколько раз. Сепулька забрасывалась чуть ли не движением одного пальца, из самого неудобного положения, метра на четыре вперед, с точным попаданием в любую узкую дырочку.

Короче, на поверхности я оказался вместо утра вечером. Переоделся, вымылся, собрался, поужинал, чаю попил, пробежался по каньону на тюльпаны полюбоваться. Больше делать нечего. И спать не хочется. И тут осенило. Ночь-то прохладная впереди. Чего я тут ждать буду, и на кой ляд Игорь утром будет лишний бензин жечь? А спущусь-ка я до равнины пешочком, и ночевать теплее будет.

Сказано-сделано. Рюкзачок кил под шестьдесят. Зато пешком, а не ползком. Какая ерунда. Идти даже приятно. Цветы вокруг, на равнине машины ездят, красивый закат намечается. Может быть, даже с зеленым лучом, который вопреки распространенному мнению, в пустынях наблюдается гораздо чаще, чем в океане.

Через километр сообразил — что-то не то. На равнине ночевать, а как же чай? Воды-то там нет. Оставляю рюкзак, беру фонарь и канистру, и — назад в пещеру. И чего там мелочиться. Канистра на пятнадцать литров — так всю ее и наполню. И начхать на лишние пятнадцать кило — сил нынче немеряно, почти как у трех богатырей вместе взятых. Приятно чувствовать себя титаном. Хотя это и не так уж надолго — стремительно набранную физическую форму организм почти так же стремительно теряет. Месяц, максимум два — и все.

Так на равнину и вышел, со стратегическим рюкзаком за плечами и канистрой в руке. И только когда расположился на ночлег, обнаружилось очередное безобразие — забыл вытряхнуть на помойку один из помойных мешков и так полным на станок и пристегнул. Теперь придется как минимум Ижбаю доставлять.

И опять пешком. Потому как утром стало жарко уже часа за три до ожидаемого приезда Игоря, а на равнине без тени не так уж комфортно. И солнце добивает, и москиты. А до Ижбая час ходу вчерашним темпом, а там — чай, айран, прохлада, беседа опять же приятная. С местными бывает тяжело при первых разговорах из-за несколько даже навязчивого любопытства и гостеприимства, но если с кем-нибудь общаться достаточно регулярно, все уже совсем по другому. Размеренно, неторопливо, и без ничего чрезмерного. И Игорь мимо не проедет. А как только он присоединится, Ижбай очередной цирк устроит — начнет его расспрашивать, причем по-узбекски, чтобы я не понял, о том, сколько у меня народу и сколько времени я здесь пробуду. Дабы немедленно доложить всем местным властям сию агентурную информацию, а мне еще раз продемонстрировать, какой он хитрый.

Естественно, что когда из пещеры вылезает группа, дурные мысли о ночевке на равнине не возникают. Слишком много развлечений, даже если абстрагироваться от мурмулей.

Играющая во всех мышцах сила сподвигает вылезших спелеологов на совершенно нетривиальные мероприятия, немыслимые в любое другое время. Например, сбегать вечерком искупаться на Кайнар — восемнадцать километров в один конец. При этом и мысли не возникает, чтобы попутно добросить часть груза до Ижбая. Завтра донесем и в одну ходку, а в такой прекрасный вечер отягощать себя чем-нибудь и портить тем самым удовольствие просто нельзя.

Или устроить поисковую пробежку по хребту. Или сбегать в магазин в Карлюк. Или попробовать найти новое инженерное решение для выколачивания из комбезов и фотоаппаратов пыли. Типа торжественного выдувания ее с помощью недоиспользованного акваланга. Струя воздуха под давлением в полтораста атмосфер — штука могучая и работает не хуже любой стиральной машины.

Но наиболее популярное развлечение — просто разглядывание того, от чего под землей отвыкли. Травы. Птиц. Цветов. Ящериц. Насекомых. Неба. Южная ночь и так впечатляюща, но после пещеры — вдвойне. Ощущение, что над головой может светиться что-нибудь кроме отблесков на кристаллах, совершенно непривычно. И освещенный лунным светом склон каньона виден гораздо лучше, чем стена подземного зала даже при массированном освещении в три фонаря.

Острота ощущений такова, что фотоаппараты откладываются. Сама мысль, что эта масса всего вокруг может быть зафиксирована на какой-то паршивой пленке, кажется просто кощунственной. Ни одному не только фотографу, но даже величайшему художнику, не дано отразить в своих творениях такой насыщенности чувств и ощущений, а обрезать хотя бы часть из них — значит предать всю идею. Так что, если и будем снимать что-то на поверхности, то — завтра, перед сброской.

Заветные плюшки, оставленные специально для этого вечера. Чистая посуда. Под землей воды на мытье посуды обычно не хватает, и ее просто вытирают туалетной бумагой. И реально она не чище того, что этой бумагой положено вытирать. Главные правила хорошего тона в пещере — не смотреть собеседнику в глаза (чтобы не слепить его своим налобником), и не смотреть в его тарелку, чтобы не испортить ему аппетит. С момента выхода все это немедленно отменяется. Посуда драится до блеска чуть ли не первым делом, и сервировка импровизированного стола устраивается чуть ли не как в хорошем ресторане.

И, после того как закончится активная часть пугания мурмулей, застольная беседа. Иногда даже с преферансом или бриджем. Чистая послевылезальная радость и обострение чувств, в том числе и чувства юмора, бесподобны. Любая мелочь немедленно находит совершенно поразительную интерпретацию. Как с тем же злополучным кексом. Который мы собирались опробовать на поверхности, увлеклись пуганием мурмулей, забыли, в темноте вспомнили, первую порцию успешно сожгли, остальное оставили до утра. На столе. А Леня, чтобы не размочило росой, пересыпал этот остаток в банку из-под заветной Володиной плюшки — мармелада «Лимонные дольки».

Черт меня дернул предположить, что в банке могли остаться мармеладные крошки, и в перерыве между раздачами опрокинуть ее себе в рот. Причем результат-то был очевиден, и не то, чтобы особенно смешон — ну, весь в муке, ну и что. Обычно при такой оказии вспоминается как максимум анекдот про слона и пельмень. Но после пещеры — все по-особому. И Володя с Леней, мужики серьезные и не очень молодые, в ту же секунду синхронно вспомнили детсадовский похабный стишок и, сговариваясь, хором задекламировали:

— Здравствуй, дедушка Мороз, борода лопатой! Ты подарки нам принес, п…с горбатый?

Чем и учинили такой дружный рев восторга, что из лагеря мурмулей примчался депутат с бутылкой. Очень вкусной, а главное — своевременной, потому что свою уже прикончили.

Что не меняется, так это чай. Один из главных талисманов моей команды — четырехлитровый алюминиевый чайник возрастом около пятнадцати лет. Заваривать чай в котелке совершенно противоречит всему мироощущению, поэтому чайник необходим. А то, что ему за долгую жизнь пришлось вынести, делает его чуть ли не одушевленным существом, полноправным членом команды. Он выстоял даже во время Ходжаанкамарской эпопеи. Когда после полудневного ожидания очередной попутки грузились во время обеда. В кузов грузовика, в котором на растяжках был закреплен перевозимый электромотор тонны в полторы весом. По дороге все были озабочены тем, чтобы держаться от мотора подальше самим, а также не пускать под него рюкзаки с фотоаппаратурой. Так что мотор лихо отплясывал лезгинку на наспех погруженной посуде с обедом. И когда мы доехали и слезли, единственное, что поддалось восстановлению — чайник. Сплющенный в совершеннейший блин, он был сделан из такого мягкого алюминия, что был легко перекован геологическим молотком в форму не то, чтобы первоначальную, но более или менее отвечающую его определению и назначению как чайника. И с тех пор, несмотря на то, что у него вечно отваливается ручка и кто-нибудь на этом время от времени не слабо обжигается, чайнику прощается все, и не возникает даже мысли о его замене.

Сброска. Восемь километров пешком до Ижбая. Иногда, конечно, на машине, но это уж когда спешить приходится. Пешком проще, а там за полдня попутка всегда найдется.

Сброска сильно зависит от погоды. Если прохладно — она легка и скучна. Если жарко — трудна, но врезается в память надолго. Обычно прогулка с грузом по жаре не доставляет ни малейшего удовольствия, но здесь — дело другое. Ощущение, что в самое пекло пота идет гораздо меньше, чем при спокойном и неторопливом передвижении по пещере, не позволяет воспринимать жару как врага. И иногда это даже становится опасным. Просто можно перегрев схватить, что и происходит весьма регулярно. Хотя в моей группе до критической ситуации дело дошло только однажды. Когда пала Сивая Кобыла.

Я очень надеюсь, что Игорь Турчинов, один из наиболее интересных и вдумчивых украинских спелеологов, и лучших моих друзей, простит меня за этот пассаж, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Когда Игорь единственный раз принял участие в нашей экспедиции (сам он специалист по пещерам Оптимистическая и Поросячка в Подолии), любимым его развлечением в лагере по вечерам было сравнивать устройство и жизнь лагеря в зале Пустынном с устройством и жизнью лагерей в Оптимистической, ставящихся в зале Сивая Кобыла. Понятно, что когда по три раза за вечер в исполнении Игоря звучала ария «Вот у нас на лагере Сивая Кобыла, а кстати, я уже рассказывал, почему он так называется?», никак иначе, чем Сивой Кобылой его уже никто не называл. Опять же повторю: не из желания его обидеть — просто нельзя таким обстоятельством не воспользоваться. И окончательно закрепилось сие прозвище именно когда Игоря хватил такой перегрев за километр до Карлюка, что его пришлось долго уговаривать идти дальше, а потом просто разгрузить и вести чуть ли не под руки. На фоне начинающих ощущаться симптомов серьезного перегрева и у всех остальных. И выглядело это именно так, как валится от усталости старый заслуженный конь — просто ложится на землю и грустно сообщает, что вы, ребята, идите, а я как-нибудь потом доползу. А Игорь отнюдь не слабак — просто привык к несколько иному. Когда я был у него в гостях в пещере Поросячка, мы вполне даже поквитались — двенадцатикилометровый ночной галоп к поезду сквозь свекловичные поля и дождь со снегом уложил меня с такой простудой и температурой за сорок, что в Тернополе он меня под руки пересаживал на другой поезд.

Читайте также:  Запчасти на двигатели ваз уаз

Между прочим, между украинскими спелеологами и московскими есть одно очень интересное сходство, оно же различие. Лабиринтовые пещеры Подолии настолько похожи на наши родные подмосковные катакомбы и по размерам, и по структуре, и по психологическому климату в группах, что можно только удивляться. Но катакомба — это катакомба, а пещера — все-таки пещера. И если москвичи, взрослея и начиная лазить в пещеры, с катакомбами расстаются, то на Украине (кроме Крыма) истинно катакомбенный дух не выветривается даже из спелеологов старшего поколения. В мельчайших деталях.

И одним из следствий этого было то, что желудки наши, воспитанные на домашних настойках и грузинских винах, не приняли привезенной Игорем бутыли отборного коньяка «три буряка» (то есть свекловичного самогона высшей пробы). Ни в качестве наркомовских, ни в качестве послевылезальной плюшки. И пришлось бедняге везти бутыль обратно в славный город Львов.

Дерево. Тень. Здоровенная раскидистая шелковица, под которой сходятся три проселочных дороги. Здесь и будем ловить машину. До Ижбая — всего метров сто, но эти сто метров — по тому же пеклу, и даже налегке уже кажутся непроходимыми. Конечно, если за полчаса не погрузимся и не уедем — успеем оклематься, оставим дежурного и пойдем в гости. Но до того — только лежать и наслаждаться тенью. Не замечая никаких мух. И рассматривая единственное, что здесь наличествует кроме выжженной земли и подгорелого навоза — всяких сбившихся в тень насекомых.

Интересная вещь — насекомые пустыни. В горах, даже низко, есть тень от скал. Здесь же, кроме как под отдельными посаженных человеком деревьями и редкими кустиками верблюжьей колючки, тени нет совсем. И вся живность к этому приспособлена. У любого жука или муравья ноги имеют совершенно несусветную длину, а задница завернута вверх. Как для того, чтобы быстро пересекать открытые участки, так и для того, чтобы туловище ни в коем случае не касалось раскаленной земли, на которой летом впору жарить яичницу. Даже более крупные животные, типа изредка встречающихся ящериц, другие. Сто метров в горы — и там в основном живут агамы, которые хоть и корявы, и похожи внешне на каких-нибудь динозавров, разве что ростом поменьше, но по повадкам и стати — обычны. Здесь чуть ли не единственная ящерица — круглоголовка. Не бегающая, а именно прыгающая на своих длинных ногах с задранным кверху и даже закрученным колечком на спину непропорционально коротким хвостом. Единственная живность, ведущая себя привычно — та, что выходит из нор только весной или по ночам: змеи, тушканчики, черепахи.

Кстати о змеях. Вообще-то Кугитанг — признанный змеюшник, причем ядовитых змей здесь гораздо больше, чем безобидных. В большом ассортименте: гадюки, эфы, кобры, гюрзы, щитомордники. Но если их не искать специально, на глаза они попадаются чрезвычайно редко. Изо всей моей команды не более половины видели хоть по разу какую-нибудь змею. Насекомая сволочь гораздо неприятнее, а часто и опаснее. Паук каракурт здесь вовсе не редкость, а всяких скорпионов и прочих фаланг — в хороший сезон просто тучи. Однако тоже — не настолько они опасны, насколько неприятны. Самая жуткая паника, возможная на Кугитанге, возникает, если ночью в палатку залезает фаланга. Воздействие этого огромного, жуткого с виду, но достаточно безобидного паука изумительно. Самый крепкий мужчина, проснувшись от того, что по лицу пробежала такая тварь, будит своим воплем все окрестности. Причем ничем ее, гаду, не прихлопнуть — скорость и маневренность страшные, поэтому вся палатка немедленно эвакуируется.

Интересно, что местное население фаланг не боится совсем, и свободно терпит их в своих домах, даже радуясь тому, как они изводят мух и тараканов. И в то же время панически боятся маленьких и очень симпатичных ящериц — гекконов, которые с мухами справляются с гораздо большей эффективностью, не кусаются совсем, да и в домах селятся с гораздо большим удовольствием.

Здесь же, под шелковицей, устраивается импровизированный госпиталь. Отученные от жесткой обуви ноги основательно стерты, спины и плечи обожжены солнцем, на плечах рубцы от лямок рюкзака. Наследие пещеры — тысячи царапин, нанесенных шариками и кристаллами — от агрессии солнца и ветра тоже воспаляются. В пещере с ними было проще — клеем медицинским залил и пополз дальше. Наверху отнюдь не так просто. И последнее — губы. Тоже отвыкшие от ветра и сухости, а потому обветривающиеся и трескающиеся со страшной силой. Вообще самые важные элементы аптечки — клей и губная помада. Для использования в пещере и после выхода соответственно.

Если предпринять правильные меры, то все это безобразие начнет реально доставать только завтра, а завтра мы уже будем спокойно ехать в поезде, если, конечно, не завернем в Самарканд пошататься. А сейчас оно только позволяет скоротать оказанием первой помощи время ожидания, поиздеваться друг над другом и еще раз почувствовать, что все нам нипочем в этом простом, прекрасном, но не очень дружелюбном мире.

Постепенно рассасываемся по машинам. Найти пустую и вписаться всем сразу удается редко, а на самосвалах, возящих из устья Булак-Дары гравий для дорожного строительства, по одному человеку вполне помещается. Так что до Чаршанги обычно удается добраться еще до закрытия магазинов с плюшками.

Встреча даже с минимальной цивилизацией примерно так же ошеломляюща, как и просто с поверхностью. Остаток дня до темноты проходит в продолжении куража, но уже с переносом его в городские условия. Контраст между только что приехавшими и не доставшими еще машину мурмулями и вернувшимися с массива спелеологами поразителен. И по виду и по поведению. Благостные физиономии возвращающихся, озаренные полным отсутствием любых забот и проблем, распознаются за сотню метров. Равно как и манеры, проникнутые обстоятельностью в любой мелочи, и — полной независимостью от суетности окружающих реалий. То есть — просто как у апостолов на иконах.

Чаршанга — очень любопытно спланированный город. При всего пятнадцати тысячах жителей, его главная улица, на одном конце которой находится вокзал, а на другом — почта, имеет длину около восьми километров. Безо всякого муниципального транспорта. Так что в дневное время все как спелеологи, так и мурмули, в основном мотаются большими и маленькими группками вдоль этого своеобразного бродвея (позвонить домой все равно хочется) с большими сепульками плюшек. В поезде ехать трое суток с гаком, так что плюшек нужно много. А больше делать все равно нечего. Поезд — глубокой ночью, на вокзале скучно, пиво в местных кафешках соленое и мерзкое. И остается продолжать пугание мурмулей. К большому удовольствию местных жителей и пограничников. Вечер на вокзале — единственное, что омрачает экспедиционные впечатления. Чаршанга — прекрасный городок, и аборигены там прекрасные, но все-таки это город. Со всеми его болезнями. И то, что вокзал по вечерам используется в качестве клуба местной «золотой молодежи» — накачавшихся анашой и сексуально озабоченных ублюдков — к сожалению, тоже реальность. Хоть их в целом и немного, но попортить жизнь они могут ощутимо, даже если до драки и не дойдет. Никакой милиции на вокзале нет и в помине, пограничники появляются за пять минут до прихода очередного поезда, начальник вокзала — за пятнадцать. Так что рассчитывать приходится только на собственные силы, и поэтому приходится организовывать круговую оборону. Отгораживать в углу вокзала редут из скамеек, усиливать его рюкзаками, закладывать женщин спать, чтобы не светились. Словом, предпринимать все меры, чтобы при возможном появлении всяких подонков мы их не заинтересовали. Отмахаться, конечно, всегда можно, но мы — пацифисты и предпочитаем избегать провокаций.

Хотя иногда все это оказывается более безобидным, чем кажется на первый взгляд. Туркмения — страна удивительная, и подчас оказывающаяся гораздо более цивилизованной, чем многие другие части бывшего СССР. Не так давно Грише Пряхину пришлось заночевать с женой и дочкой на развилке дорог посреди пустыни — за весь вечер так и не прошло попутки в нужную сторону. Уже поздно вечером к перекрестку подъехал автобус, идущий тоже не в ту сторону, и стряхнул десяток молодых ребят. Возвращающихся с какого-то праздника и потому — основательно пьяных, и по виду — тех самых. Гриша уже начал осматриваться, куда прятать жену, куда — дочку, и каким колом отмахиваться. Как вдруг кто-то из этих ребят громко объяснил: «Друзья! Здесь есть люди, которые по-нашему не понимают, так что давайте все разговаривать по-русски». И — никаких проблем.

Еще лет пять назад мирное разрешение подобной ситуации было принципиально невозможно. На среднеазиатов спиртное действует совершенно особым образом, и от пьяных, слава Богу, достаточно редко встречающихся, нужно держаться как можно дальше. Не потому, что они агрессивны. Скорее слишком занудны и назойливы. Русский человек, если перепьет, либо спать ложится, либо драку учиняет. Тот же узбек не отключится и первым в драку не полезет никогда. Но если реально переберет — забодает всех оказавшихся поблизости уговорами выпить, требованиями сыграть в карты, волочением за дамами. И единственное, чем его можно остановить — это по морде. Чего обычно делать не хочется. Воистину, не зря Аллах пытался оградить мусульман от пьянства строжайшими запретами.

Когда в начале восьмидесятых, в переходный период Кугитангской спелеологии, мы проводили дальние поисковки с лагерями, чуть ли не основной проблемой было поставить лагерь так, чтобы его не нашли местные алкаши и не начали ездить в гости с мешками бутылок. У них почему-то русский человек ассоциируется с пьянью, а так как компанию на пьянку среди своих найти трудно, приезжие русские представляются им идеальными собутыльниками. Нам несколько раз приходилось даже эвакуировать обнаруженные ими лагеря. Потому что не пустить в гости нельзя — приезжают ведь трезвые и хорошие, да и азиатские обычаи обязывают. А раз пустить — сразу выпивка, отрубающая начисто, и наутро уже к семи часам опохмелиться везут. Кошмар. Даже если абстрагироваться от того, какую дрянь там продают в магазинах под видом вина. Не знаю, из чего ее делают, но кайфу никакого, а голова с первого стакана трещать начинает. Да и местная манера пить не позволяет контролировать себя. На столе всегда одна бутылка — как только она закончится, так немедленно убирается, а из машины тащится следующая. После пятой уже совершенно невозможно оценить, сколько их было.

Поезд. Если за полуминутную стоянку разгрузиться со всем спелеологическим скарбом легко — можно заранее подготовиться, то загрузиться уже существенно менее просто. Во-первых, из-за некоторой неопределенности положения нужного вагона, во-вторых, из-за того, что проводник вполне может проспать и не открыть дверь, что приводит к галопу вдоль поезда с поиском хоть какой-нибудь открытой двери. А в третьих — потому что нет никакой гарантии, что места будут. Азиатские поезда — они веселые, даже если скорые, и никакого строгого понятия «место» в них обычно не существует. Так что как минимум полчаса уходит на то, чтобы устроиться. И — спать.

Как я уже писал, иногда мы заезжаем по дороге в Самарканд проветриться и побродить по древним городам Азии, но не часто. Чаще — сразу едем до Москвы, а это далеко и долго. Опять же, по пути туда время проходит быстро — слишком много снаряжения по дороге приходится ремонтировать, да и выспаться после сумасшедшей городской жизни ох, как не лишне. На обратном пути, когда энергия играет, трое суток в вагоне переносятся существенно хуже. Изредка, если компания мала и имеет достаточно близкие интересы, можно найти достойное занятие — например, написать серию научных статей, которые из-за проживания соавторов в различных городах и странах иначе никогда не были бы написаны. Немного выручают и книги. Как ни странно, в среднеазиатских городах издается порядком хорошей литературы, почему-то пренебрегаемой российскими издателями, а книжных киосков — по пять штук на каждом вокзале. Так что протрясание на каждой крупной станции окрестностей вокзала на предмет книг и плюшек — тоже традиция.

Если компания большая, тем паче студенческая, как оно обычно происходило в начале восьмидесятых, все гораздо сложнее. Удержать такую компанию в рамках приличий — то же самое, что не пустить в кабак вернувшихся из рейса матросов. Весь вагон в этом случае превращается в совершеннейший вертеп, так что даже проводники, бывает, сбегают. В 1981 году даже дошло до того, что публика распивала скорпионовку, восседая на ветерке на крыше вагона. А скорпионовка — напиток уникальный. Многие в тот раз были в Средней Азии впервые и были настолько поражены изобилием скорпионов, фаланга, сколопендр и прочей мерзости, что назаспиртовали их целые бутылки. Дабы по приезде в Москву залить эпоксидной смолой, отполировать и соорудить красивые сувениры. Только вот, как уже понятно из вышеописанного, до Москвы вся эта живность не доехала — выпили, когда кончилось все остальное. И с большим удовольствием.

Кстати о Самарканде. Пожалуй, самое любопытное отличие наших спелеологов от всяких импортных проявляется именно там. И заключается в манере переодеваться. Любой из отечественных спелеологов при выходе из пещеры переодевается в нечто менее грязное, но того же типа. Зато переобувается в хорошие ботинки. И если по дороге домой попадает в город, форму одежды не меняет. Европейский или американский спелеолог не переобувается. Зато, если по дороге возникает город, переодевается чуть ли не в смокинг, оставаясь в тех же ботинках, в которых лазил по пещере, и из которых во все стороны торчат пальцы. Что создает при наблюдении со стороны весьма своеобразный контраст, впрочем, полностью гармонирующий с Востоком.

Приезд домой отнюдь не означает окончания экспедиции. Еще несколько дней будут достаточно напряженными. Нужно проявить пленки, нужно дообработать топосъемку. Отрисовать итоговые карты. Нужно, в конце концов, так забазировать снарягу, чтобы она спокойно пролежала до следующего года. И нужно, хотя бы в первом приближении, истребить в себе наиболее трудновоспринимаемые в обществе пещерные привычки. Только после этого возникает некоторое ощущение завершенности. А заодно — состояние ожидания следующей встречи с пещерой.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Рецепты полезных блюд и советов
Adblock
detector